СТАТЬИ

Цивилизационный код может быть "разморожен". Александр юрьевич умнов - главный эксперт института изучения израиля и ближнего востока.

Посвященная юбилею иранской революции статья евгения зайнабитдинова ("нг" 11.02.99), на мой взгляд, хороший повод поразмышлять о цивилизационных сдвигах на планете после распада ссср.

Из всех регионов мира именно в европе и на ближнем и среднем востоке крах биполярного мира вызвал наиболее глубокие изменения. И это неудивительно: ведь здесь, как, пожалуй, больше нигде в мире география всегда теснейшим образом связывалась с политикой. Так, граничащая на западе с атлантическим океаном европа во времена холодной войны четко делилась на западную, восточную и советский союз. Причем западная европа была неразрывно связана с расположенными по другую сторону атлантики соединенными штатами, а восточная европа - с ссср, который как европейская сила рассматривался вместе со своими географически неевропейскими районами: сибирью, дальним востоком, закавказьем и центральной азией. Таким образом, восточной границей европы выступал тихий океан, а южной - ближний и средний восток, а также китай. Хотя немногие государства европы выпадали из четкой картины (югославия, албания, с одной стороны, франция - с другой), в целом они могли рассматриваться как исключение, лишь подтверждающее правило.

Что же касается ближнего и среднего востока, то его место в эпоху советско-американской конфронтации также определялось довольно четко: от восточного берега средиземного моря на западе до китая и индопакистанского субконтинента на востоке, между советским союзом на севере и индийским океаном на юге. Правда, естественным придатком, а порой и неотъемлемой частью региона нередко считалась и северная африка, отделенная от западной и восточной европы средиземным морем.

В целом подобная политико-географическая идентификация и европы, и ближнего и среднего востока в недалеком прошлом была вполне обоснована, причем не столько идеологически, сколько цивилизационно. Как известно, в основе европейской цивилизации лежит не просто христианство, а та его форма, которая в рамках и католицизма, и протестантизма, и православия признает сосуществование во христе двух равных начал - божественного и человеческого. Во всех других районах мира, на том же ближнем и среднем востоке, местное христианство (копты в египте, марониты в ливане) утверждает поглощение во христе человеческого божественным. Зa, казалось бы, сугубо теологическим расхождением стоят серьезные различия господствующих мировоззрений в разных регионах: возможность выхода за рамки освященных религией традиционных отношений в одном и, напротив, серьезные препятствия на пути такого выхода в другом.

Не случайно христианство, которое вначале зародилось и распространилось на ближнем и среднем востоке, впоследствии быстро сдало здесь свои позиции исламу: ведь именно он, проводя практически непреодолимую границу между богом и человеком, отражал характерную для региона огромную зависимость личности от общинных институтов. Таким образом, в основе политико-географических понятий и европы, и ближнего и среднего востока явно лежит определенная цивилизационная константа, которая, получив наиболее яркое выражение в господствующей религиозной традиции, неизбежно вовлекала в свой водоворот все другие местные религии. Так, христианство в египте и ливане стало специфически ближне-средневосточным, а ислам татарии, части россии, - европейским.

Правда, абсолютизируя специфичность православия по сравнению с католицизмом и протестантизмом и констатируя многолетний государственный атеизм и в советском союзе, и в странах восточной европы, можно пытаться отрицать их принадлежность к европейской цивилизации. Но такие утверждения игнорируют, что, во-первых, в основополагающем вопросе - трактовке природы бога - православие едино с католицизмом и протестантизмом, во-вторых, во всей остальной европе (за исключением, возможно, отдельных стран) христианство, как, впрочем, и другие религии, либо фактически растворилось в ценностях светской жизни (протестантизм), либо оказалось на ее обочине (католицизм), а в-третьих, сам государственный атеизм стал возможным лишь на базе религиозной санкции не только богочеловека, но и человекобога.

Что же касается ближнего и среднего востока, то даже в странах, где ислам, казалось бы, всецело подчинился государственной политике, секуляризм в силу местной религиозной традиции не смог пустить глубокие корни и постоянно подвергался серьезным внутриполитическим вызовам. Причем из-за особой крепости традиционных связей эти катаклизмы в гораздо меньшей степени, чем где бы то ни было, вписывались в противоречия самой европейской цивилизации, раскол которой начался одновременно с распадом в хi веке прежде единого "богочеловеческого" христианства на западное (впоследствии католицизм и протестантизм) и восточное (православие).

Почти непрекращающееся противостояние приобрело особую остроту после коммунистического переворота в российской империи в 1917 году. Охватив со второй половины хх века по существу весь мир, конфронтация, стержнем которой стало противоборство ссср и сша, в той или иной степени интегрировала конфликты и противоречия, в основе отнюдь не европейские. Причем именно на ближнем и среднем востоке в силу гораздо большей закрытости местного общества такое взаимодействие носило не столько органический, сколько формальный характер. Тем не менее долгое время оба глобальных противника оценивали события в регионе с точки зрения пусть противостоящих, но в основе европейских концепций. Для советского союза основополагающим служило представление о мировом революционном процессе, столь же неотъемлемое от марксизма, как проповедь уничтожения частной собственности. Для соединенных штатов ту же роль играл тезис о необходимости отбрасывания коммунизма как силой, так и насаждая капиталистические отношения. Несмотря на явную разнонаправленность советской и американской концепций, их осуществление предполагалось в формах, во многом сходных. Так, и там и там ведущая роль государства в экономике и политике должна была сопровождаться более или менее быстрой европеизацией, в частности ограничением роли религии в обществе.

В 60-70-е годы советской союз в качестве главного и наиболее многообещающего орудия своего проникновения на ближний и средний восток считал арабский светский национализм. В то время эта сила, открыто противостоя явно европейскому образованию - союзнику сша израилю, казалась именно тем рычагом, с помощью которого москва может добиться своих целей в регионе. Ведь, во-первых, объединенные не только общим культурным наследием, но и судьбой лишенных израилем права на родину палестинцев арабы составляли подавляющее большинство населения ближнего и среднего востока, а во-вторых, потенциал арабского светского национализма (египет, сирия, ирак, ливия, алжир и организация освобождения палестины) значительно превышал потенциал его соперника среди арабов - мусульманского национализма (саудовская аравия и другие арабские монархии персидского залива).

Соединенные штаты в те годы, хорошо осознавая в целом весьма неблагоприятную для них расстановку сил в арабском мире, сделали особую ставку на ускоренное экономическое развитие своих неарабских союзников в регионе - турции и особенно ирана. Однако если сначала арабский светский национализм, казалось, оправдывал надежды ссср, а иранская "белая революция" - соединенных штатов, то конец 70-х годов принес разочарование. Откат арабского национализма с прежних антиизраильских позиций (основополагающей вехой чего стал мирный договор египта с израилем под эгидой сша), обострившиеся противоречия между самими арабами и крах "белой революции" продемонстрировали несостоятельность магистральных тенденций советской и американской стратегий на ближнем и среднем востоке.

Попытки советского союза рассматривать исламскую революцию в иране как свой актив (не столько искренние, сколько вынужденные) оказались безуспешными. Народное движение под знаменем ислама демонстрировало неевропейскую природу местной цивилизации, не желающей вписываться ни в евро-американскую, ни в советскую модели развития.

Соединенные штаты, которые стали вытеснять ссср из арабо-израильского урегулирования, также вряд ли можно считать победителями. Превращаясь в практически единственного спонсора мирного процесса, они брали на себя единоличную ответственность в случае вполне возможного срыва и не могли не начать понимать, что в основе конфликта лежит не коммунистическая экспансия, а сложнейший межцивилизационный узел. Своеобразным бегством обеих сверхдержав от открывшихся в конце 70-х годов реалий ближнего и среднего востока стало их активное участие в афганских событиях, когда после прихода к власти местных коммунистов и особенно ввода советских войск ситуация, с точки зрения и москвы, и вашингтона, вновь приобрела прежние четкость и определенность.

Распад советского союза выдвинул на первый план вопрос о границах и единстве современной европы, тесно связанный с проблемой ее взаимодействия с реалиями ближнего и среднего востока. Сегодня западная европа расширяется за счет бывшей восточной, та же сдвигается на восток, захватывая части прежнего ссср. Но раскол сохранился. Более того, с обеих сторон до сих пор существует сильная тенденция рассматривать все происходящее и в европе, и в прилегающих регионах как продолжение в новых условиях традиционного "перетягивания каната". На практике такое "мини-издание" прежней конфронтации не может не иметь весьма негативных последствий для судьбы и самой европы, и тесно связанного с нею ближнего и среднего востока. Ведь в последние годы этот регион не только ярко проявил свою неевропейскую природу, но и впервые со средних веков начал расширяться за счет европы. Хотя главным объектом экспансии ближнего и среднего востока выступают бывшие советские и географически неевропейские центральная азия и закавказье, она уже ощущается также и на балканах. Причем речь идет отнюдь не о стремлении каких-либо стран к территориальному расширению, а о постепенном "размораживании" того цивилизационного кода, который позволял сто-двести лет назад относить эти районы к ближнему или среднему востоку.